Category Archives: Political Philosophy

О союзе либералов с националистами и исламистами: уроки дискуссии вокруг фигуры Алексея Навального

                                                                             “Слушай, я тебе одну умную вещь скажу –  только ты не обижайся. Ты и она – не две пары в сапоги.”

Рубик Хачикян, «Мимино»

Споры вокруг фигуры российского харизматического блоггера и оппозиционера Алексея Навального, который был 18 июля 2013 г. осужден на пять лет по сфабрикованеному против него делу о коррупции, но выпущен на свободу до решения аппеляционной инстанции, имеют определенное отношение к Центральной Азии, в частности Узбекистану и Таджикистану. Не только потому, что он поднимает вопросы трудовой миграции из Центральной Азии. Если в России копья ломаются вокруг вопроса о том, как либералам следует относиться к националистам, то в Центральной Азии, населенной преимущественно мусульманами, ребром стоит аналогичный вопрос об отношении либералов к социальному и политическому исламу и участию исламистов в политической жизни.

Прежде всего о Навальном. Некоторые представители либеральной интеллигенции обвиняют его в национализме. Вспоминают его ляпы и неприличные высказывания в националистическом духе и его участие в «Русских маршах», ежегодных шествиях националистических движений. Часть либеральной общественности видит в тех высказываниях и поступках чуть ли не проявления фашизма. Но сам Навальный видит в своем участии в тех маршах попытку направить их участников на решение реальных с его точки зрения проблем коррупции и неконтролируемой миграции. Действительно, имеющиеся ролики на youtube свидетельствуют о том, что говорил он там преимущественно на темы коррупции в высших эшелонах власти.

Часть цитируемых высказываний, приписываемых ему, еще предстоить верифицировать. Но даже если он это говорил, необходимо выяснить, оговорки ли это или его принципиальная позиция и часть его текущей политической платформы.  Критерием того, является ли это просто ляпом или осознанной позицией, является частота националистических высказываний в его публичных речах.

Сам я спорадически отслеживал его деятельность, начиная с конца 2011 – начала 2012 гг., когда он собственно обратил на себя внимание далеко за прелами своей активистской тусовки и за пределами России. С тех пор я не встречал в его высказываниях ничего скандального, хотя его заигрывания с националистами продложались и речь его довольно часто содержала довольно таки сильные выражения в отношении своих оппонентов. Он пытался убедить, что за движением националистов стоят легитимные опасения части населения относительно оккупирования трудового рынка пришельцами из южных государств и что эти опасения следует адресовать рациональным образом, особенно если оппозиция хочет расширить свою социальную базу. А что касается националистического радикализма, то это, по его мнению, следствие того, что правительство замалчивает реальные проблемы и не принимает мер по их решению.

Другими словами, он пытался вычленить из движения националистов относительно вменяемый электорат, аналоги которого существуют сегодня в развитых демократиях и представлены партиями правого толка.  Именно в таком легитимном качестве он видит в этих движениях силу, которую следовало бы привлечь к участию в широком фронте сопротивления против путинского режима.

И в этом подходе действительно имеется свое рациональное зерно. Если оппозиция в ее противостоянии сильной авторитарной власти, опирающейся на репрессивный аппарат и поддержку коррумпированно-корпоративных сил, хочет добиться мобилизации широких масс, она должна смириться с тем, что в рядах объединенного фронта будут представлены течения, с которыми либералы не разделяют вглядов. Конечно, для такого объединения должны быть соблюдены определенные условия и ограничения. Прежде всего, в объединенный фронт не должны допускаться откровенные отморозки, скинхеды и расисты. Но надо иметь в виду, что не все выступающие против неконтролируемой трудовой миграции, являются расистами. Здесь имеют место разные оттенки, разная степень радикализма и их следует учитывать. Проведем аналогию с Британий, где имеется разница между откровенно расистской Лигой защиты Англии (EDL), крайне правой, но официально зарегистрированной Британской национальной партией (BNP) и чуть более респектабельной, но все же остающейся ультра-правой, Партией независимости Великобритании (UKIP). Все они выступают за ужесточение миграционную политики. Даже внутри правящей Консервативной партии есть различие между центристами и правым крылом. Последнее тоже выступает за ограничение трудовой миграции. И эта тенденция ужесточения линии в отношении мигрантов особенно усилилась в последнее время, вслед за некоторым поправением электората.

Второе условие – это позрачность взаимотношений внутри коалиции: мы знаем, с кем объединяемся, на каких условиях, но при этом мы стоим на своих собственных принципах и не меняем их в угоду партнеров по коалиции. Вместе с тем, мы находим поле общих интересов и объединяемся только в рамках этого поля. Этим полем в настоящих условиях является противостояние авторитарному режиму, который способен расправиться с каждым из недовольных поодиночке, но которому трудно иметь дело со всеми недовольными сразу, особенно если те объеденены. Принцип «разделяй и властвуй» был и остается главной стратегией авторитарной власти в отношении нежелающих смириться с деспотией.

В условиях развитой демократии либералам не по пути с националистами ни при каком виде, и чаще всего последние оказываются в маргинальном меньшинстве на политической арене. В Британии даже консерваторы держат дистанцию от упомянутой выше UKIP и не помышляют о создании коалиции с ней. Напротив, здесь, как и в другой развитой демократии, действует закон таготения к политическому центру. Во время выборов он воплощается в статистическом законе нормального распределения, в соответствии с которым голоса избирателей концентрируются вокруг некоей медианы между обеими сторонами политического спектра. За контроль над этим пятачком собственно и идет борьба между основными партиями. Некоторым отклонением от этого правила является рост популярности ультраправой партии “Национальный фронт” во главе с Марин Ле Пен, наюлюдаемый во Франции, а  также ультраправой Партией свободы во главе с Гертом Вилдерсом в Голландии. Но успех этих партий является скоре всего исключением из общего правила. По крайне мере, любая партия, приходящая к власти в результате выборов, немедленно начинает дрейф в сторону центра, чтобы заручиться как можно широкой поддержкой своей политики.

По российским меркам, Навального врядли можно отнести к аналогам упомяннутых ультраправых партий. Он скорее стоит на позициях правого центра, хотя в его лексиконе в прошлом и наблюдались откровенно националистические нотки. Или же, его можно назвать умеренным националистом, но не более того. По этой причине либералы без особых проблем объединяются с ним, видя в таком объединении больше дивидендов, нежели издержек. Я бы назвал такую позицию прагматическим либерализмом, и не скрою того, что симпатизирую ей.

Можно ли здесь проследить аналогию с проблемой  взаимоотношения либералов с исламистами в мусульманском мире, в частности в Центральной Азии? Думается, что да. Возможен ли союз тех и других, или, как выразился бы Рубик-джан, являются ли они «двумя парами в сапогах»?  Считаю, что возможен, несмотря на страхи некоторых либералов и секуляристов, что с приходом к власти исламисты сразу введут шариат и отменят демократию. Но мы видим на примере Турции, Египта, Индонезии и Малазии, что эти опасения там не оправдываются, хотя 100-процентными демократиями их, конечно, не назовешь, а после военного переворота в Египте, вообще о наличии демократии говорить не приходится. После последних президентских выборов 2012 г., приведших к власти Мухаммеда Мурси, лидера Партии свободы и справедливости, которая  ассоциицируется с Братьями мусульманами, этого тоже не произошло. Если Мурси и совершил ряд роковых ошибок и неверных шагов, так это в сторону усиления своих собственных полномочий, а не  в сторону исламизации государственных институтов.

Несмотря на печальный конец, урок революции 2011 г. в Египте также поучителен: свержение режима Мубарака там стало возможным благодаря тому, что Братья мусульмане и либралы поначалу действовали в рамках одной коалиции. То же самое наюлюдалось и в других странах региона, где прокатились революции 2010-2011 годов.  Трагедия египетской революции заключается с том, что после получения мандата на выборах Мурси не сосредоточил свои усилия на расширении своей социальной базы, а наборот, сделал все, чтобы от него отвернулись либералы. То есть, он проигнорировал упомянутый выше закон движения к политическому центру, которому следуют в развитых демократиях: правые после прихода к власти дрейфуют влево, а левые – вправо, чтобы прочно занять позиции в центре. Поэтому ответственность за раскол египетского общества лежит на Мурси. Но и либералы в момент пика протестов против Мурси повели себя тоже не самым лучшим образом. Приветствуя военный переворот, они продемонстрировали отход от принципов демократии и верховенства закона, тем самым заведя страну в тупик. Братание либералов с военной хунтой только дискредитировало и тех, и других, а в итоге привело страну к национальному краху. Парадокс этой ситуации заключается в том, что поборниками демократии выступили теперь исламисты, а не либералы. Мы привыкли немного к другой терминологии, когда различают «демократов» и «исламистов». Сегодня политический спектр в мусульманском мире несколько изменился: умеренные исламисты сделали стратегический выбор в сторону демократии и ненасильственных методов политической борьбы, в то время как некоторые либералы, по крайней мере в Египте, поставили на союз в военными диктаторами и методы насилия как способ достижения своих целей.

Как же все эти последние события в мусульманском мире отражаются на наших центрально-азиатских делах, особенно в Узбекистане и Таджикистане, где подавляющее большинство населения – мусульмане? Учитывая то, что главной интригой текущего момента является конфликт не между сторонниками светского и исламского путей развития, а между авторитарным режимом и обществом, то создание широкого фронта общественных сил за трасформацию режима в относительно более демократическую систему, остается одним из главных на повестке дня.

При этом я не вижу причин, по которым исламистам запрещалось бы создавать свои политические партии и бороться наравне с другими силами за власть.  Принцип разделения государства и религии состоит не в запрете на политический ислам, а в недопущении исламизации государственных институтов и вмешательства государства в дела религии. Создание про-исламских политических образований полностью соответствует свободе ассоциации и ассамблеи, провозглашенной международным правом. Отметим, однако, что для создания союза  либералов и исламистов, имеются как свои основания, так и условия, которые должны быть соблюдены изначально.

Главным условием является приверженность всех сторон принципам демократии и гражданских свобод. Остальные условия вытекают из этого главного. Поэтому союз с экстремистами типа Хизб ут-Тахрир исключается априори, по простой причине: они не признают демократии, хотя и пользуются сами ее плодами. Да и сами они отвергают возможность свого участия в парламентских и президентских выборах, видя в этом принятие правил игры, якобы чуждых исламу.

Далее, стороны должны договориться о принципах конституционного устройства после установления демократического устройства и проведения свободных выборов. Это означает, что исламисты должны дать обязательство в том, что не будут насаждать шариат после получения большинства в парламенте или контроля над президентским обществом, не будут демонтировать институты демократии. С другой стороны, либералы должны дать обязательство в том, что признают мандат исламистов, если за тех проголосует большинство населения.

Некоторые сразу возникнут со своими сомнениями о том,  а можно ли вообще доверять исламистам и верить в их обещания. Сомневающиеся полагают, что за прагматическим решением исламистов участвовать в выборах у тех имеются скрытые намерения (hidden agenda) и что их конечная цель – это построение исламского государства.

Одако если взглянуть на эволюцию Братьев мусульман, то мы увидим, что начиная с 70-х годов прошлого столетия эта оранизация неуклонно двигалась в сторону политического центра, сначала отказываясь от насильственных методов политической борьбы, затем – от лозунга «решение [всех проблем] – в исламе» (Solution is Islam), и наконец, делая ставку на участие в демократическом процессе. Внутри Братьев всегда шла борьба между радикальным и умереннным крыльями. Будучи в тюрьме во второй половине 50-х годов, лидер Братьев мусульман  (с 1949 по 1972 год) Хасан ал-Худайби пишет трактат «Проповедники, но не судьи» (Du’at la Qudat), опубликованный намного позже, в  1977 г. Многие видят в этой мало кому известной работе полемику с радикальными взглядами другого члена Братьев мусульман Сайида Кутба, которого режим Гамал Абдель Нассера казнил в 1966.  Хотя взгляды Кутба, представленные в его произведении «Вехи на пути» (Ma’alim fi al-Tariq), получили популярность среди исламских радикалов,  линия Худайби стала генеральной для Братьев мусульман. Поиски возможностей участия в демократическом процессе стало для них приоритетом, достаточно органичным и естественным с точки зрения их взглядов и политической платформы.

Хорошо, но тогда либералы могут пожаловаться на то, что в условиях мусульманского общества им никогда не видать перспективы получения власти путем выборов, что мол исламисты будут всегда в выигрышном положении и диктовать свои условия либералам и всему обществу.

Это не совсем так, если учитывать долговременную перспективу и упомянутый закон смещения к политическому центру, который начинает работать в стабильных условиях электоральной демократии и гражданских свобод.

Чего не хватает либералам и сторонникам светского развития общества, так это понимания того, как будет происходить постепенная трасформация общества и государства, как только заработают демократические правила игры. Им, либералам, порой просто не хватает запаса терпения.

Но одного терпения тоже недостаточно. В процессе указанной постепенной транформации, первыми, кто воспользуется ее плодами, могут стать исламисты. В этот момент у них может возникнуть соблазн закрепить свой успех путем закручивания гаек и наступления на гражданские права, особенно в неизбежных кризисных ситуациях, как это мы наблюдаем в Турции. Без этих свобод суть демократии будет выхолащиваться, и чтобы не допустить этого, либералам следует настроиться на перспективу долгой ненасильственной борьбы и даже к конфликту с властью. Пример такой борьбы нам продемонстрировали либералы в Турции.  Они не спустили властям наступления на гражданские свободы, но в то же время благоразумно не перешли грань  дозволенного, не призвали военных придти к ним на помощь.  Размежевание либералов и исламистов в Турции –  это тоже нормальный, вполнее закономерный  процесс, но он набирает силу уже в условиях, приближенных к стабильным нормам и процедурам демократического процесса.

Можно говорить о том, что Египет нам демонстрирует проблемы и наличие подводных камней начального периода демократической трансформации, а Турция – ее более поздний этап.

В зависимости от указанных этапов и следует решать вопрос о том, что является приоритетом, союз либералов и исламистов, или размежевание, и на каких условиях.

Если резюмировать сказанное выше, то суть предложенного анализа сводится к следующему:

  1.  Главным движущим конфликтом текущего момента в странах Центральной Азии, особенно в Узбекистане, Таджикистане, Туркменистане и Казахстане,  является противостояние авторитарного режима с гражданским обществом.
  2. В этих условиях союз либералов и умернных исламистов (в России умеренных националистов) не только возможен, но и необходим, что справедливо прежде всего для Узбекистана и Таджикистана.
  3. Создание про-исламских политических организаций, их участие в публичной политике легитимно и отвечает нормам международного права, при условии, если эти организации отказываются от насилия и призыва к насилию.
  4. Условием коалиции либералов и исламистов является нерушимость принципов и устоев демократии и гражданских свобод.
  5. В период после первых свободных выборов вероятен приход исламистов к власти.  При этом они, получив бразды правления в свои руки, должны сразу добиваться национального консенсунса посредством компромиссов, в целях консолидации политического центра, а либералы – уважать выбор народа.  На этом первом этапе крайне необходимо достижение общественного договора как основы стабильного продвижения вперед.
  6. На последующих этапах, по истечении мандата первых и вторых выборов, может возрасти напряженность между исламистами во власти и либеральным гражданским обществом в оппозиции. Гражданское  общество должно будет наращивать свое давление на власть с целью недопущения ее сползания в сторону автортитарного государственного устройства. Одновременно, либералам следует преуспеть в расширении своей собственной социальной базы, чтобы добиваться мандата на выборах.

Вся эта теоретическая конструкция носит по отношению к Центроальной Азии весьма условный характер, поскольку мы здесь не наблюдаем ни аналога Братьев мусульман, ни достатчоно сильной либеральной партии. Политическое развитие здесь может пойти по пути реформ сверху, по примеру «азиатских тигров». Возможно, этот путь был бы более препочтителен, менее чреватым социально-политическими катаклизмами с эксцессами насилия, которые мы наблюдаем в арабском мире. Но у меня имеются сомнения в том,  что нынешняя элита, погрязшая в коррупции и конформизме, способна реализовать этот шанс.  Если она его упустит (весьма вероятно), то альтернатив двум другим вариантам, а именно продолжающейся стагнации или же арабскому аналогу событий,  я не вижу.

(Эссе представляет собой исключительно персональную точку зрения автора)

Leave a comment

Filed under Alexey Navalny, Arab spring, Authoritarian regimes, Central Asia, Civil Society, Democracy, Development studies, Egypt, Islam, Islamic movements, Islamism, Liberalism, Muslim World, Nationalism, Political Philosophy, Politics, Religion, Russia, Turkey, Uncategorized, Uzbekistan

Таксим vs Фатих: два мира, одно общество?

События в Турции демонстрируют нам тот раскол общества, который уже имеет место или неминуем для многих мусульманских стран, особенно тех, которые  находятся в зоне влияния Европы. Сюда я бы отнес не только Турцию, но и весь Ближний Восток, Северную Африку и нашу Центральную Азию. В чем выражается раскол и причем тут Европа?

Некоторые комментаторы уже отметили разделение турков на белую и черную кость, по нашему – Ак суяк и Кора суяк. Эрдоган утверждает с гордостью, что он из числа “черных”, то есть из простого народа, который естественно в большинстве. Своего рода “большевик”. Противостоит же большинство представителям «белой кости», то есть образованному среднему и аристократическому классам. Проблема последних в том, что они были бенефицарами и социальной базой прежних полувоенных режимов и хунт, и из-за этого утеряли немного в плане легитимности в глазах простонародья.

Посетив совсем недавно (в феврале) Станбул, я прошелся по двум районам, Таксиму и далее  по улице Cumhuriyet , и  Фатих, и поразился контрасту между ними (фото, которые я сделал в обеих местах, прилагаются).  Таксим был и остается магнитом для цивильной, современно настроенной  молодежи. По вечерам там, по пешеходной зоне вдоль улицы Cumhuriyet, дефилируют толпы молодых людей. Я воспринял это народное гуляние не только как развлечение, но и как своего рода демонстрацию, без шума и лозунгов, показывающую, кто они такие – ничем не отличающиеся от европейцев.  Атмосфера чуть ли не богемная и местная молодежь сливается с толпами туристов, по сторонам – магазины с вывесками известных европейских торговых домов, множество кафе и ресторанов. Словом, не отличишь от Челси или Елисейских полей.

Taksim. Photo 1

Taksim. Photo 1

Taksim. Photo 2

Taksim. Photo 2

Фатих же мне напомнил Сталинград  43-го года, своими развалинами и убогостью. Это безусловно цитадель бедности, причем воинствеенной бедности, которая черпает свое достоинство в религии.  Обитатели района не обращают внимания на развалины и выглядят вполне увереннными в себе.    Потому что они и партия едины. Под партией имеется в виду правящая Партия справедливости и развития (ПСР).

Fatih. Photo 1

Fatih. Photo 1

Fatih. Photo 2

Fatih. Photo 2

Fatih. Photo 3

Fatih. Photo 3

Однако в целом по стране реальность, конечно, гораздо сложнее, чем эта би-полярная картинка. Хотя бедные и малообразованные слои слои и составляют социальную базу ПСР, согласно Хакану Явузу, турецкому исследователю, в настоящее время преподающему в американском университете штата Юта, костяком социальной базы ПСР является не беднота, а малый и средний бизнес класс из Анатолийской глубинки, возникший в условиях господства Станбульской аристократии, но со временем нарастивший свои экономические и политические мускулы. Среди них тоже немало образованных, но преимущественно тех, кто из простых семей и закончил обучение в школах и колледжах, спонсируюмых благотворительными фондами нурчистов и Фетхуллы Гулена. Эти благотворительные фонды дают возможность детям из бедных семей получить качественное образование. Особенностью последнего является сочетание светского образования с факультативными кружками по изучению Корана, таким образом ненавязчиво вовлекающими студентов в социальные сети исламской ориентации.

Если светское образование в этих школах открывало путь для профессиональной и бизнес карьеры, то исламское образование обеспечивало лояльность и гарантировало “крышу” после завершения обучения. Таким образом, в течение лет кропотливой работы был создан упомянутый костяк ПСР, ставший на определенном этапе требовать места под солцем. И это место можно было получить, потеснив позиции старой городской аристократии.

В этом частично и заключается конфликт двух поколений бизнесменов и политиков. Одно из них ассоциировано с прежними кемалистскими режимами. Второе – с партиями исламско-консервативной ориентации, ре-инкарнировавших на последнем этапе в ПСР.  Теперь, когда новое поколение захватывает командные высоты в экономике, особенно в строительном бизнесе, говорить о ПСР как партии «черной кости» было бы большой натяжкой. Такой же натяжкой является утверждение о том, что протестующие представляют «белую кость» и якобы хотят возврата к временам кемалистских режимов. Сам факт того, что в их ряды протестующих влились левые профсоюзы, тоже заставляет подкорректировать биполярную картинку.

Также мифом является и то, что ПСР и сообщества, ассоциированные с ним, монолитны и лишены внутренних напряжений.  Приведу пример.

Несколько лет назад, занимаясь историей и современным состоянием исламских благотворительных фондов, я посетил, с исследовательской целью, Турцию и Египет и имел там ряд встреч с людьми, ассоцированными с этими фондами. В  Турции это были представители нурчистов (последователи богослова Саида Нурси) и сети Фетхуллы  Гулена (обе сети близки друг к другу). Я даже раз посетил их масовый митинг в одном из культурных центров Станбула. Что  меня поразило, так это то, что молодые люди из этой сети, с которыми я общался и которые пытались в тот период развернуть свой издательский бизнес, жаловались мне, что старшие не дают им возможности для роста и продвижения. Ну, чем  не дедовщина? Так что недовольство молодежи и конфликт поколений имеет место даже внутри самих социальных сетей ПСР, нурчистов и гуленистов.

О чем это говорит?  Видимо о том, что эти сети, как и большая часть турецкого общества, еще находятся под влиянием патриархальных ценностей и уклада, где верховные позиции занимают старшие по отношению к молодым и мужчины по отношению к женщинам. В этом и состоит особенность социально-культурной среды, в которой формировались и до сих пор существуют ПСР и аффилиированных с ней группы и сообщества. Эта патриархальное общество также является  питательной средой ислама консервативного толка. Надо признать, что в Турции это далеко не салафистский, а вполне умеренный ислам, уживающийся с современными веяниями и ценностями. Нурчисты и гуленисты, также как и ПСР, – далеко не экстремисты, но если общество ослабит контроль за ними, те могут деградировать до худших форм патримониального авторитаризма, какой мы наблюдаем в Узбекистане и других странах Центральной Азии. Эрдоган уже заговорил на языке каримовых, понося твиттер и зачисляя своих оппонентов в экстремисты. И это является опасной тенденцией.

Но будем справедливы и объективны: Эрдоган еще далеко не Каримов. Вспомним, как узбекские власти отреагировали на протесты в Андижане. Разница все-таки есть и она существенна. Поэтому, когда Эрдогану подрисовывают адольфовские усики, это все таки следует считать предупреждением, в какую сторону он эволюционирует, а не его адекватным имиджем.

Всех, конечно, волнует вопрос, что будет дальше, выживут ли гражданские свободы в Турции на фоне ползучей исламизации и патриархиазизации общества и общественных институтов? Я бы смотрел на вещи с осторожным оптимизмом, по трем причинам.

Во-первых, мы наблюдаем в стране подъем цивильного гражданского общества. Протестующие не боятся властей и настроены защищать свои права и свободы. Пока эта часть общества еще не образует большинства, и на выборах ПСР может опять набрать нужное ей количество голосов. Но время все таки работает на противников сползания страны в болото патримониального авторитаризма. Все таки идет процесс урбанизации, и для все большей части общества образование становится более доступным. А этот процесс способствует идивидуализации и формированию индивидуального самосознания.

Во-вторых, сказывается близость Европы. Многие в Турции хотят жить, не хуже чем в Европе. А кто из нас в Центральной Азии не хочет того же? Образ Европы у них перед глазами, они там часто бывают, учатся, работают, а следовательно хорошо осведомлены о том, как там функционируют институты, какими правами и свободами пользуется население. Идет процесс проникновения “европейских” ценностей, и этот процесс остановить трудно. В Турции это просто невозможно – она почти часть Европы.

В-третьих, надо иметь в виду, что Турция – это клиенталистское государство. Ее патрон – США, и в американской администрации, особенно при Джоне Керри, не в восторге от того, как станбульская полиция круто обошлась с протестующими. Ни США, ни Европа не купились на ссылки Эрдогана на некие экстремистские или террористические элементы среди протестующих. Позиция Евросоюза также важна. Введи он санкции в наказание от отхода ПСР от курса на свободное гражданское общество, Турции мало не покажется. Как следствие, ее звезда даже на Ближнем Востоке, где она притязает на лидерские позиции, тоже быстро померкнет.

Поэтому, что бы Эрдоган ни говорил с трибуны, какие бы не демонстрировал политические бицепсы, пространство для маневра у него не велико.

Какие же уроки мы можем извлечь для Центральной Азии, где ребром стоит вопрос об отношению к исламу и где исламофобия парализовала разум лидеров наций. Конечно, путь, который выбрал Каримов, подавляя свободы и сажая по малейшему подозрению в принадлежности к “неправильному” исламу, ведет в никуда. Мы видим на многих примерах, что там, где жестче ущемлялись свободы (Египет, Ливия), взросли мощные ростки салафизма. Там, где была хотя бы полу-демократия с ограниченными свободами, а таковыми были и остаются Турция, Малазия, Индонезия, мы имеем гораздо более умеренные варианты исламизма, которые вполне уживаются с нормами демократии, хотя без конфликтов не обходится.

Несколько лет назад академики и политики ломали копья в споре о том, что может произойти, если в мусульманском обществе дать свободу и допустить исламистов к участию в выборах. Одна сторона утверждала, что с приходом исламистов к власти путем выборов, те сразу отменят демократию и утвердят шариат в качестве конституции. Элементы шариата действительнот утвердили в Иране, но там исламисты пришли к власти насильственным путем, свергнув Шаха. В Турции такого явного регресса не наблюдается. ПСР третий раз переизбралась в ходе достаточно свободных парламентских выборов. В стране действует реальная оппозиция, нет ограничений на интернет. Хотя далеко не все так безоблачно – большое количество журналистов сидят в тюрьмах, суды утеряли часть даже той независимости, которую они имели при прежнем режиме.  То есть, картина достаточно противоречивая.

Вывод:  практика доказала, что ислам и демократия могут сосуществовать и уживаться друг с другом, но это сосуществование не дается просто так, без борьбы. Если гражданское общество будет оставаться пассивным, ползучая патриархализация может обесточить и вытеснить демократические институты. Турецкие участники протеста демонстрируют нам, как следует бороться за гражданские ценности и свободы. Именно в этом я вижу подлинно турецкую модель, которую нам непременно следует перенять и привить в условиях Центральной Азии.

Leave a comment

Filed under AKP Patry, Anthropology, Authoritarian regimes, Central Asia, Civil Society, Development studies, Ethnography, Europe, Governance, Islam, Justice and Development Party, Neopatrimonial regimes, Neopatriomonialism, Political Philosophy, Political sciences, Politics, Religion, Social research, Social Sciences, Social theory, Turkey, Uzbekistan

Опубликована турецкая версия моей статьи об узбекской идентичности

В Стамбуле вышел турецкий адаптированный перевод моей статьи «Археология узбекской идентичности», в сборнике под редакцией турецкого профессора Гонула Пултара. Вот выходные данные

“Özbek Kimliğinin Arkeolojisi”, Ed. Gönül Pultar, Ağır Gökyüzünde Kanat Çırpmak: Sovyetsonrası Türk Cumhuriyetlerinde Kültürel Kimlik Arayışı ve Müzakeresi, Istanbul: Tetragon, 2012, pp. 185-236.

Оригинал этой статьи впервые был опубликован на русском языке в 2002 г. в сборнике «Этнический атлас Узбекистана», (под ред. А. Ильхамова и Л. Жуковой,  Ташкент: ЛИА <Р. Элинина> и Институт Открытое Общество – Узбекистан).  С текстом этой статьи можно ознакомиться на сайте Fergananews.com:

Часть 1-я. http://www.fergananews.com/club/detail.php?id=77

Часть 2-я. http://www.fergananews.com/club/detail.php?id=78

 Публикация как самого «Этнического атласа», так и моей статьи, вызвало резонанс. Так, по указанию из узбекского правительства газета «Правда Востока», являющейся органом Кабинета министров Узбекистана, опубликовала  в двух своих февральских номерах (2004 г.) разгромную статью, подписанную двумя учеными из Института истории Узбекистана. Один из них, Ш. Камолиддин, назвал мою статью, наносящей «вред узбекскому народу» (я чуть позже выставлю отсканированную копию той газетной статьи).

Эта дискуссия, инициированная узбекскими историками, была подхвачена российским журналом  «Этнографическое обозрение». Его первый номер 2005 г. был целиком отдан этой дискуссии под редакцией московского антрополога Сергея Абашина. Словоp дали как К. Камолиддину и мне, так и ряду других российских и международных экспертов. Голоса относительно моей статьи «Археология узбекской идентичности» разделились на два лагеря, один осуждающий мою статью, другой в принципе поддерживающий мою позицию. Все эти статьи также доступны для чтения на сайте Fergananews.com: http://www.fergananews.com/club/main.php

Чуть позже эта дискуссия получила свое продолжение, уже под редакцией французского политолога М. Лаурель, на страницах другого российского журнала Ab Imperio (№4, 2005). В дискуссии принял участие, помимо редактора и самого меня, ряд российских и зарубежных ученых.

А чуть раньше, в 2004 г. «Археология …» вышла в английском переводе в британском академическом журнале. Вот выходные данные:

“Archaeology of Uzbek Identity”, Central Asian Survey (December 2004), 23 (3-4), 289 – 326.

Упомянутая выше дискуссия в журнале «Этнографическое обозрение» заинтересовала журнал Anthropology & Archeology of Eurasia , который полностью ее перевел и опубликовал, включая мою статью, при этом сопроводив эту публикацию своим комментарием (Anthropology & Archeology of Eurasia, Spring 2006, Vol. 44 No. 04).

Таким образом, статья «Археология узбекской идентичности» была издана пять раз, два раза в русском оригинальном варианте, два раза на английском и наконец, на турецком.

 *   *   *

К слову, тему национализма и национальной идентичности, рассматриваемой как политический ресурс, я продолжил в следующих статьях:

“Post-Soviet Central Asia: from nationhood mythologies to regional cold wars?” Irina Morozova, ed., “Towards Social Stability and Democratic Governance in Central Eurasia: challenges to regional security”. Amsterdam: IOS Press, 2005, p. 82-102.

“National Ideologies and Historical Mythology Construction in Post-Soviet Central Asia”, Paolo Sartori and Tommaso Trevisani, Ed., Patterns of Transformation in and Around Uzbekistan, Diabasis: Emilia, 2007, pp. 91-120.

“Iakubovskii and Others: Canonizing Uzbek National History”, ed. Florian Mühlfried and Sergey Sokolovskiy, Exploring the Edge of Empire: Soviet Era Anthropology in the Caucasus and Central Asia, Reihe: Halle Studies in the Anthropology of Eurasia, 2011, pp. 237-258.

Leave a comment

Filed under Anthropology, Central Asia, Ethnography, Historiography, History, National Identity, Nationalism, Political Philosophy, Politics, Social research, Social Sciences, Soviet Union, Uzbekistan, Uzbeks

«Я с детства угол рисовал…»: пояснения к своим последним фотографиям. И кое к чему другому.

Я не являюсь профессиональным фотографом, но, тем не менее, стараюсь использовать свое увлечение фото не только для документирования своих наблюдений и впечатлений, но и для продвижения определенных эстетических и социально ориентированных взглядов. Многое в этом деле является интуитивным, но какие-то аспекты уже могу, наверное,  концептуализировать и озвучить. В этом смысле, мои снимки можно назвать в равной степени документирующими и концептуальными.

В частности, я пришел к пониманию определенного изоморфизма, которое можно проследить в разных сферах бытия.  Пусть это будет что- то вроде признания Бендера о том, что после сочинения им стихов «я помню чудное мгновение..»,  к утру он обнаружил, что до него их уже сочинил Александр Сергеевич Пушкин.  Может, мои «открытия» тоже уже давно открыл какой-нибудь другой пушкин. Пусть. Пусть природа на моем примере повторится.

Итак, изоморфизм состоит в часто искомом, повторяемом в разных сферах человеческой деятельности, равновесии между динамикой и устойчивостью. Такого оптимального соотношения динамики и устойчивости я, например, стараюсь добиваться в фотографиях.  Если я переборщил с «динамикой», то фотография «валится» или перекашивается в какую-либо сторону. Если в фотографии слишком много «устойчивости», то в ней нет жизни.

Привожу примеры «перекошенной» и сбалансированной фотографий.

"Перекошенная"

 

"Сбалансированная"

Некоторые фотографии могут на первый взгляд выглядеть чересчур устойчивыми.  Но в них может заключать внутренняя динамика. Вот пример из моей серии, где, как мне кажется, за внешней устойчивостью угадывается внутреннее напряжение и динамизм.

"Устойчивая", но не безжизненная.

 

За счет чего достигается динамика? Как мне представляется, за счет ритма и «взламывания» вертикальных и горизонтальных линий и плоскостей. В картине должны присутствовать острые углы.  По этому случаю как раз подходит, в качестве красноречивой иллюстрации, знаменитое стихотворение Леонида Когана, его «я с детства угол рисовал». Приведу его полностью, так как в нем тема углов повторяется рефреном. Возможно благодаря этому от стиха веет духом динамизма и романтики.

ГРОЗА

Косым, стремительным углом

И ветром, режущим глаза,

Переломившейся ветлой

На землю падала гроза.

И, громом возвестив весну,

Она звенела по траве,

С размаху вышибая дверь

В стремительность и крутизну.

И вниз. К обрыву. Под уклон.

К воде. К беседке из надежд,

Где столько вымокло одежд,

Надежд и песен утекло.

Далеко, может быть, в края,

Где девушка живет моя.

Но, сосен мирные ряды

Высокой силой раскачав,

Вдруг задохнулась и в кусты

Упала выводком галчат.

И люди вышли из квартир,

Устало высохла трава.

И снова тишь.

И снова мир.

Как равнодушье, как овал.

Я с детства не любил овал!

Я с детства угол рисовал!

Вы, наверное, заметили, что Коган отождествляет грозу (видимо молнию) с углом, уклоном, весной, самой жизнью, и противопоставляет ее не только овалу, но и «тиши», «миру», короче миру устойчивости, который отождествляется с равнодушием и отсутствием жизни.

Так, ради шутки привожу и пародию (дружественную) Аркадия Эйдмана на стихи Леонида Когана (J).  У Эйдмана, угол – это место, куда его в детстве ставили за шалости, а овал – это овал ремня, от которого ему тоже доставалось. Короче, тема детских неврозов. Но привожу это скорее как хохму.

Когда-то был я глуп и мал.
Фигуру не любил – овал.
В углу стоял, стоял, стоял
И этот угол рисовал…
Как много утекло воды
С тех пор, но есть мои следы
В углу: на стенках, на полу.
Я до сих пор углу хвалу
Пою, и голос в хрип сорвал.
Я с детства не любил овал.
Когда овалом от ремня
По попе хлопали меня,
Сквозь слёзы истово шептал:
«Милее угол, чем овал…»
Но на судьбу управы нет,
Не предсказать её зигзаг.
Вот мой Овальный кабинет,
А звёздно-полосатый флаг –
На стенке, за моей спиной.
А доллар падает…скандал…
Зачем жестоко так со мной?
Я с детства не любил овал…

(источник: http://www.stihi.ru/2009/01/29/4306)

Так и в представлении об обществе, всегда следует принимать во внимание соотношении сил динамики, изменений, с одной стороны, и сил устойчивости, стабильности, с другой. Я сейчас нахожусь в процессе разработки своего видения реформ в Узбекистане, По мере готовности буду размещать на блоге. Но интересно, когда пытаешься  представить программу реформ в целостном виде, то приходишь к выводу, что хороша та программа реформ, которая сможет обеспечить оптимальное соотношение динамики, духа изменений, и факторов, обеспечивающих устойчивость и стабильность. Если переборщили с «динамикой», то общество «валится». Если чрезмерный уклон в сторону устойчивости, то в этом обществе нет жизни и развития. Последний случай очень хорошо иллюстрирует ситуацию в Узбекистане, где достигнута стабильность, но уж очень дорогой ценой.

Leave a comment

Filed under Arts, Culture, Photography, Political Philosophy

Неопатримониальный режим в Узбекистане

Только что вышла моя статья на эту тему – “Neopatrimonialism, factionalism and patronage in post-Soviet Uzbekistan”, опубликована в этом году в книге под редакцией Daniel Bach и Mamoudou Gazibo «Neopatrimonialism in Africa and Beyond», издательство Routledge.

В двух словах, концепция неопотримониального режима восходит к «патримониальному обществу» Макса Вебера. Если патримониальное общество основано на традиции, то неопатримониальные режимы находятся на пороге современного государства-нации, но никак не могут туда вступить, поскольку остаются во власти неформального режима власти. Точнее это режим, в котором параллельно сосуществуют два режима, один, определяемый правом, а другой – режимом личной лояльности. Эта концепция не заменяет понятие авторитарного режима, а позволяет понять, как этот режим работает изнутри.

Теорию неопатримониализма впервые разработал Shmuel Eisenstadt, автор книги Traditional Patrimonialism and Modern Neopatrimonialism ((1973). До сих пор эта концепция применалась преимущественно по отношению к африканским обществам.

Вышедшая книга дает обзор приложений этой теории к разным регионам мира.

Как-нибудь попозже дам более подробные пояснения относительно своей статьи, а может, переведу на русский.

Leave a comment

Filed under Anthropology, Authoritarian regimes, Central Asia, Development studies, Governance, Neopatrimonial regimes, Neopatriomonialism, Political Philosophy, Political sciences, Politics, Social research, Social Sciences, Social theory, Sociology, Uncategorized, Uzbekistan